Резюме. Статья посвящена анализу и деконструкции новомодного лингвистического направления эколингвистики как самостоятельной научной дисциплины. В работе приводится краткий экскурс в историю дисциплины, не отрицается актуальность таких проблем, как экология языка, сохранение языков меньшинств, изучение языковых взаимодействий, однако ставится под вопрос необходимость выделения эколингвистики в качестве целостной науки при отсутствии собственных объектов, целей, методов и материала анализа. Более того, проблемы эколингвистики могут быть решены и решаются в рамках уже существующих наук: социолингвистика, теория коммуникации, культура речи.

Ключови думи: ecology of language; ecological linguistics; ecolinguistics

В актуальных лингвистических исследованиях все чаще появляются слова и словосочетания, которые еще несколько лет назад воспринимались как научные метафоры, а сейчас все привычнее используются как сугубо научные термины: экология языка, экологическая лингвистика, эколингвистика. На наш взгляд, возникновение данного направления (направлений?) «лингвистики» нарушает знаменитый принцип средневекового философа XIV в. Оккама «Не следует множить сущее без необходимости»: проблемы, выявляемые неофитами и апологетами данной науки как сверхновые и гиперактуальные, без какого-либо труда могут рассматриваться в рамках традиционных отраслей лингвистики. Не умаляя значения и значимости метафоры экология языка, которая, безусловно, хороша и отражает суть времени, хотелось бы продемонстрировать тщетность попытки выделить эколингвистику как самостоятельное направление – во всяком случае, в российской науке.

Интересно, что термины «экология языка» и «экологическая лингвистика» («эколингвистика»), созданные на базе естественно-научных терминов, в России имеют двойное происхождение: советское (культурологическое) и американское (лингвистическое).

Использование элементов экологического дискурса в русскоязычной гуманитарной науке имеет не столь уж давнюю историю. 30 лет назад академик Д. С. Лихачев положил начало бурного использования экологической метафоры не только в публицистике, но и в научной речи, употребив достаточно новое и узкоспециализированное в то время слово экология в необычных словосочетаниях экология культуры и нравственная экология в контексте следующих рассуждений: «Экологию нельзя ограничивать только задачами сохранения природной биологической среды. Для жизни человека не менее важна среда, созданная культурой его предков и им самим. Сохранение культурной среды – задача не менее существенная, чем сохранение окружающей природы» (Likhachyov, 1983: 82 – 83). В одной из своих последних работ Д. С. Лихачев дает максимально емкое определение культурной экологии, которое уже напрямую создает почву для дальнейших научных разысканий и возможных научно-методологических ошибок: «Культурная экология – это и произведения архитектуры, различных искусств, литературы в том числе, это и язык (выделено мной. – В.Е.), это и все культурное наследие человечества» (Likhachyov, 2000: 92). Кстати, приведенное определение свидетельствует о том, что сам Д. С. Лихачев культурную экологию рассматривает не как науку, а исключительно как среду обитания (одно из значений лексемы экология – ‘среда обитания всего живого’). В противном случае необходимо было бы признать наличие логической ошибки в данной дефиниции: наука приравнивается к предмету ее изучения (аналогичным было бы утверждение «Лингвистика – это язык»).

В качестве развития намеченной Д. С. Лихачевым концепции экологии культуры с конца 1990-х гг. отечественные ученые все чаще обращаются к проблематике экологии языка, непосредственно связанной с сознанием человека, с определяющими свойствами его личности: выход на проблему экологии языка как неотъемлемой составляющей экологии культуры становится логичным следствием разработки проблемы культурной экологии. Однако на этом этапе, по-видимому, и следовало остановиться. Весь комплекс проблем, обозначаемый как экология языка, практически полностью покрывается проблематикой такой прикладной лингвистической науки, как культура речи. Более того, с появлением новой, риторической парадигмы культуры речи, сменившей советскую, нормативную парадигму, можно говорить о том, что и психолингвистические, и когнитивные, и коммуникативные, и стилистические проблемы сохранения и развития языка как социокультурного явления в полной мере входят в проблематику современной культуры речи (об этом ниже).

Вместе с тем появление отечественной эколингвистики было инспирировано не только развитием культурологических идей Д. С. Лихачева, но и существующей несколько десятилетий на Западе одноименной дисциплины. В зарубежной традиции попытка соотнести возникший в ХХ в. экологический дискурс с лингвистическими штудиями появляется на десятилетие раньше, чем работы Д. С. Лихачева, и также связана с представлением о необходимости защиты языка.

Западная концепция «экологии языка» восходит к идеям американского лингвиста Эйнара Хаугена, который в 1970 г. в одноименном докладе предложил специфический аспект взаимодействия социо- и психолингвистики: «Экологию языка можно определить как науку о взаимоотношениях между языком и его окружением, где под окружением языка понимается общество, использующее язык как один из своих кодов. Язык существует только в сознании говорящих на нем и функционирует только при взаимоотношениях с другими говорящими и с их социальным и естественным (природным) окружением. Частично экология языка имеет физиологическую природу (то есть взаимодействие с другими языками в сознании говорящего), частично социальную (то есть взаимодействие с обществом, в котором язык используется как средство коммуникации). Экология языка зависит от людей, которые учат его, используют и передают другим людям» (Haugen, 1972: 325). Э. Хауген определил и предмет эколингвистики – «изучение взаимодействия между определённым языком и его окружением», а также «взаимосвязи между языками в уме человека и в многоязыковом обществе» (там же).

В 1970 – 1990 гг. понятийный аппарат эколингвистики разрабатывался и уточнялся рядом западных лингвистов, среди которых и такой известный ученый, как представитель Лондонской лингвистической школы Майкл Халлидей, который в работе «Новые подходы к значению: вызов прикладной лингвистики» (1990) пытался лингвистически описать не только социум, приравненный к экологической среде, но и доминантный экологический контекст, в котором этот социум развивается. По М. Халлидею, язык как форма социальной семиотики способствует развитию самосознания, что, в свою очередь, и порождает культуру (Halliday, 2001).

В качестве примера рецепции естественно-научной терминологии и методов исследования можно привести концепцию Харальда Хаарманна, который в 1980 г. в ряде работ выделил семь «экологических переменных», определяющих языковое поведение языковых групп и отдельных личностей: демографические, социальные, политические, культурные, психические, интеракционные и лингвистические (Haarmann, 1980). По концепции Х. Хаарманна, эти переменные невозможно разделить: они тесно связаны и, взаимодействуя, образуют своеобразную «экологическую систему». Следовательно, экологическая система языка – это взаимосвязь семи экологических переменных, образующих единое целое. Однако следует заметить, что все перечисленные Х. Хаарманном факторы уже и до появления экологической лингвистики так или иначе учитывались социолингвистикой, теорией коммуникации, риторикой, культурой речи.

Одновременно представляется, что с конца 1990-х гг. экологическая лингвистика медленно уходит с арены западной университетской научной жизни. Так, самый известный сайт, посвященный эколингвистике (http://www.ecoling.net), приводит наиболее полную и весьма показательную библиографию по данной тематике: из 92 работ, опубликованных с 1973 по 2013 гг., половина монографий на тему экологической лингвистики изданы в новом тысячелетии, однако большая часть этих работ – либо переиздания сборников ставших уже классическими статей, либо исследования таких экзотических проблем, как влияние эпидемии ящура 2001 г. на деятельность художников, журналистов и фермеров (The social and cultural…, 2009), птичий грипп и проблемы миграции атлантических лососей (Stibbe, 2012) и ряд других.

Более того, проблематика экологической лингвистики расширяется в современной западной науке едва ли не до бесконечности – настолько, что возникает закономерный вопрос о возможности объять столь широкий спектр проблем и задач в границах одной науки. Показателен в этом смысле список перспективных направлений эколингвистических исследований, приведенный в хрестоматийной статье видного специалиста в данной области:

– лингвистическое разнообразие (его причины, формы, функции и последствия);

– исчезающие языки (документация и спасение малых и исчезающих языков);

– соотношение между биологическим и лингвистическим/культурным многообразием;

– экокритицизм: поиск экологичных и неэкологичных элементов языковой структуры (грамматика);

– экокритический дискурсивный анализ: тексты, затрагивающие проблемы окружающей среды; дискурсивная реализация идеологии (антропоцентризм, расизм, сексизм);

– обучение эко-грамотности (например, знаниям о всеобщей взаимосвязи в мире);

– создание теорий языка, основанных на экологических принципах (Fill, 2000: 61).

Как видно невооруженным глазом, подобный круг проблем не выдерживает никакой критики и крайне далек от традиционного научного описания материала, так как включает в себя столь разные аспекты анализа столь гетерогенного материала, что вряд ли возможна выработка общих методов и общей концепции данного лингвистического направления в качестве целого и самостоятельного.

Как это часто происходит в отечественной науке, проблемы экологической лингвистики вошли в научный обиход позднее, чем на Западе – в самом конце XIX – начале XXI вв. Наиболее часто цитируемое определение этой науки на отечественной почве было сформулировано Н. Н. Кислицыной, которая определила эколингвистику как направление в области языкознания, «которое сформировалось на стыке социального (соотношение социальных и языковых структур в процессе развития мышления на разных ступенях этногенеза), психологического (проблемы речевого воздействия) и философского (проявление в языке предельно общих свойств и закономерностей развития общества и познания) направлений в лингвистике» (Kislitsyna, 2004).

Одновременно в отечественной науке уже предпринимается попытка выделить подобласти исследуемого направления: макро- и микроэколингвистику. Макроэколингвистика сосредоточивает основное внимание на вопросах общественной, государственной, региональной и мировой значимости (эколингвистические аспекты глоттотаназии, языкового геноцида, языковых конфликтов, языковой политики и языкового планирования и т. д.). Микроэколингвистика предполагает выдвижение на первый план исследования речевых и языковых фактов с учетом факторов эколингвистического порядка с привлечением концептуальных аспектов теории языковых контактов, социолингвистики, социокультурной антропологии, психолингвистики (Molodkin, 2003: 5). Показательно, что в данном пассаже самим автором перечислены все основные лингвистические дисциплины, успешно справляющиеся с решением названных проблем, разработка которых якобы является прерогативой эколингвистики.

И если исходить из представления, что эколингвистика «формируется на выявлении законов, принципов и правил, общих как для экологии, так и для развития языка, и исследует роль языка в возможном решении проблем окружающей среды» (Kurilova, 2010: 128), то следует признать, что первое и без того хорошо описано такими имеющими богатую традицию и пусть и недолгую, но полноценную историю лингвистическими дисциплинами, как социолингвистика, философия языка и культура речи, а второе, вообще-то говоря, не может относиться к компетенции лингвистической науки (reductio ad absurdum: можно создать медицинскую, ветеринарную, производственную и т.д. лингвистики, призванные «исследовать роль языка в возможном решении <соответствующих> проблем»).

Видимо, осознавая слишком широкий спектр поставленных перед «новой наукой» задач, а также высокую степень разнородности анализируемого материала, отечественные ученые, вслед за рядом зарубежных коллег, все чаще пытаются выделить разные планы/плоскости/направления данной дисциплины, например, следующую триаду «аспектов экологии языка»:

– интралингвальный (связан с культурой речи, стилистикой, риторикой и включает исследования нарушений правильности, ясности, логичности, выразительности и других коммуникативных свойств речи);

– интерлингвальный (связан с полиязычием как средой обитания отдельного этнического языка и с проблемой исчезновения языков, уменьшения лингвистического разнообразия на Земле);

– транслингвальный (связан с использованием единиц, средств, реалий одного языка/культуры в контексте и средствами иного языка, принадлежащего другой культуре в художественной литературе, фольклоре, публицистике) (Bernatskaya, 2003).

Попутно отметим, что именно с интерлингвальным аспектом существования языка связано одно из первых употреблений термина «экология языка» для обозначения проблемы исчезновения миноритарных языков: в 1991 г. профессор С. Вурм провел прямые параллели между экологическими катастрофами, связанными с резким сокращением или уменьшением среды обитания, с вытеснением одних биологических видов их более сильными конкурентами, и исчезновением неконкурентоспособных языков (Yartseva, 1993: 4). Вместе с тем данная проблема – важная и обязательная область исследования языковой политики как составной части современной (макро)социолингвистики, поэтому вряд ли можно говорить о необходимости выделения в качестве самостоятельного подраздела новой науки уже существующую область исследований другой науки.

Несмотря на возникшую в современной науке моду на экологические разыскания, следует признать, что в отечественной традиции уже существует направление, которое практически в полной мере покрывает интралингвальный и транслингвальный аспект новоявленной дисциплины и которое странным образом игнорируется в некоторых научных сообществах России. Я имею в виду культуру речи.

Культура речи как область языкознания, занимающаяся проблемами нормализации речи, а в последнее время – широким кругом вопросов взаимодействия коммуникации и языковой личности говорящего (включая ее когнитивный, психо- и социолингвистические планы), считается находкой советской лингвистики (в западной традиции подобные проблемы решают практические стилистика, теория коммуникации, риторика, психолингвистика – каждые в своих аспектах). В СССР в 1920-е гг., когда под запретом оказывается буржуазная и изжившая себя в школьном изводе риторика, появляются первые работы, связанные с разработкой и практическим применением теории языковой нормы, с вопросами психологии речевого поведения, с исследованиями социолингвистических параметров homo loquens.

В отличие от советского периода, когда царствовало нормализаторское направление культуры речи, в конце XX века парадигма изменилась: преобладающим становится риторическое (понимаемое шире, чем просто риторика) направление. Культура речи в современном ее понимании предполагает не только владение нормами литературного языка, умение осуществлять выбор языковой единицы в зависимости от ситуации общения и поставленных коммуникативных целей (интралингвальный аспект), но и широкий спектр разнообразных компетенций, связанных с риторикой, толерантностью, межкультурной коммуникацией (транслингвальный аспект).

Развитие культуры речи в риторическом, отчасти экспансионистском, направлении не могло не привести к проблеме экологии слова и экологии языка. Неслучайно, оценивая процессы, происходящие в современной речи, профессор Л. И. Скворцов, никак не связанный с экологической лингвистикой, пишет: «В оценке подлинных болезней языка очень важным оказывается и собственно экологический подход. Ведь так же, как в природе есть предельные уровни радиации, загазованности атмосферы, загрязненности водной среды, выше которых могут начаться необратимые процессы разрушения, так и в языке существуют пределы его искажения, огрубления, нарушения смысловых, стилистических и грамматических норм. И дальше этих пределов говорить о языке как об орудии мысли, важнейшем средстве общения и первоэлементе литературы попросту не приходится» (Skvortsov, 1994: 5).

Итак, резюмируя, можно сказать, что появление такого «нового направления языкознания», как экологическая лингвистика (эколингвистика) – определенная дань научной моде нынешнего fin de siècle на так называемые «смежные дисциплины» (лингвосинергетика, юрислингвистика, политическая лингвистика и др.): никаких специальных методов, особого материала или уникальных задач и целей исследования она не имеет. Более того, всё то, что представители данной науки представляют как сверхновое и архиактуальное, уже давно изучается такими самостоятельными дисциплинами, как социолингвистика, теория коммуникации, культура речи.

REFERENCES/ЛИТЕРАТУРА

Bernatskaya, A. (2003). O tryokh aspektakh ekologii yazyka. Vestnik Krasnoyarskogo gosudarstvennogo universiteta. Gumanitarnyie nauki. № 4. [Бернацкая, А. (2003). О трёх аспектах экологии языка. Вестник Красноярского государственного университета. Гуманитарные науки. № 4.]

Kislitsyna, N. (2004). Ekolingvistika – novoye napravleniye v yazykoznanii. http://dspace.nbuv.gov.ua/bitstream/handle/123456789/73781/12Kislitsina.pdf?sequence=1 [Кислицына, Н. (2004). Эколингвистика – новое направление в языкознании. http://dspace.nbuv.gov.ua/bitstream/ handle/123456789/73781/12-Kislitsina.pdf?sequence=1]

Kurilova, N. (2010). K problem issledovaniya ekologicheskogo diskursa prirody. Mater. mezhdunar. nauch.-prakt. konf. (Tyumen’, 11 – 13 noyabrya, 2010 g.). Tyumen: TyumGU. [Курилова, Н. (2010). К проблеме исследования экологического дискурса природы. Матер. междунар. науч.-практ. конф. (Тюмень, 11 – 13 ноября, 2010 г.). Тюмень: ТюмГУ.]

Likhachyov, D. (1983). Ekologiya kul’tury. D. S. Likhachyov. Zemlya rodnaya. Moskva: Prosveshcheniye. [Лихачев, Д. (1983). Экология культуры. Д. С. Лихачев. Земля родная. Москва: Просвещение.]

Likhachyov, D. (1999). Ekologiya kul’tury. D. S. Likhachyov. Russkaya kul’tura. Moskva: Iskusstvo. [Лихачев, Д. (1999). Экология культуры. Д. С. Лихачев. Русская культура. Москва: Искусство]

Molodkin, A. (2003). Predisloviye. Ekolingvistika: teoriya, problemy, metody. Mezhvuzovskiy sbornik nauchnykh trudov / Pod red. A. M. Molodkina. Saratov: Nauchnaya kniga. [Молодкин, А. (2003). Предисловие. Эколингвистика: теория, проблемы, методы. Межвузовский сборник научных трудов / Под ред. А. М. Молодкина. Саратов: Научная книга.]

Skvortsov, L. (1994). Chto ugrozhayet literaturnomu yazyku? Russkiy yazyk v shkole. № 5. [Скворцов, Л. (1994). Что угрожает литературному языку? Русский язык в школе. № 5.]

Yartseva, V. (1993). O sud’bakh yazykov v sovremennom mire. Izvestiya AN SSSR. Seriya literatury i yazyka. T. 52. № 2. [Ярцева, В. (1993). О судьбах языков в современном мире. Известия АН СССР. Серия литературы и языка. Т. 52. № 2.]

Fill, A. (2000). Language and Ecology: Ecolinguistic Perspectives for 2000 and Beyond. Selected papers from AILA ‘99 Tokyo: 12th World Congress of Applied Linguistics. Tokyo: Waseda University Press

Haarmann, H. (1980). Multilingualismus 2. Elemente einer Sprachökologie. Tübingen.

Halliday, M. (1990). New Ways of Meaning: The Challenge to Applied Linguistics (1990). The Ecolinguistics Reader: Language, Ecology and Environment / Ed. by A. Fill, P. Mühlhäusler. L., NY: Continuum, 2001.

Haugen, E. (1972). The Ecology of language. Essays by E. Haugen. Standford: Standford University Press.

Stibbe, A. (2012). Animals erased: discourse, ecology and reconnection with the natural world. Middletown: Wesleyan University Press.

(2009). The social and cultural impact of the 2001 outbreak of foot and mouth disease in the UK: From Mayhem to Meaning / Ed. by M. Doering, B. Nerlich. Manchester University Press.